Александр Ткаченко (avtkach) wrote,
Александр Ткаченко
avtkach

Коррупция

Борис Акунин
Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый - двадцать первый век.
Коррупция. Три века спустя.
http://flibusta.site/b/467151/read
(без названия)

При таком отношении к службе государственная система не могла функционировать без коррупции. Исполнение чиновником своих прямых обязанностей за взятку – то, что позднее стало злоупотреблением и преступлением, – в «третьем» государстве продолжало считаться нормальным. Наказывали лишь тех, кто слишком уж наглел или «брал не по чину».

Английский дипломат Чарльз Карлайл, побывавший в Московии в 1663 году, высказал предположение, что чиновникам намеренно дают возможность бесконтрольно наживаться за счет населения. «Царь держит в повиновении народ и упрочивает свою безмерную самодержавную власть, между прочим, тем, что дает много власти своим чиновникам – высшему (т. е. служилому) сословию над народом… Служилым и приказным людям так хорошо под самодержавною властью государя, что собственная их выгода заставляет горою стоять за нее». Чиновно-казенной державой Россия станет уже при «четвертом» государстве, но основы этой системы были заложены в семнадцатом веке.

Такой аппарат обходился казне очень дешево, а стране очень дорого. Ни одно дело не решалось быстро, если только в него не вмешивался лично самодержец. Все волокитили, вымогали взятки, извлекали выгоду из занимаемой должности. Мздоимствовали судьи, исполнители правительственных указов, сборщики пошлин, городские воеводы, старосты – вплоть до последнего земского ярыжки (низшего служителя). Чем дальше от Москвы, где на худой конец можно было пожаловаться прямо царю, тем безнаказаннее чувствовали себя представители администрации. Воеводы дальних областей часто недоплачивали даже то небольшое жалованье, которое полагалось их подчиненным, заставляя последних компенсировать потерю за счет беззащитного населения.

При этом высокие государственные мужи, кажется, совершенно не понимали, что принцип «кормления» и скудная оплата чиновничьей службы делают коррупцию неизбежной. Время от времени правительство показательно карало каких-то отдельных лихоимцев – из тех, кто не имел сильных покровителей. Но что можно было сделать, скажем, с царским тестем?

Системные мероприятия по борьбе со взяточничеством выглядели довольно жалко. Например, вышел запрет воеводам рассматривать жалобы, поданные на них самих. Разбирать такие дела должен был воевода соседнего города. Нечего и говорить, что соседи быстро находили взаимопонимание по принципу «рука руку моет». Или появлялось постановление, по которому дворянина не могли назначить воеводой в родные края. Это, конечно, несколько увеличивало срок, необходимый для налаживания системы поборов, но приученные к взяткодательству местные жители быстро помогали новому человеку освоиться. Царские советники пробовали искоренить традицию многочисленных полуузаконенных подношений – «въезжих» (по случаю назначения), «хлебных», «праздничных», «месячных» и прочих, но решить проблему коррупции указами никому и никогда не удавалось. Подарки просто меняли свое название, и всё оставалось по-прежнему.

Историк Соловьев сочно описывает, как воспринималось тогдашним служивым человеком назначение в воеводы: «Рад дворянин собираться в город на воеводство – и честь большая, и корм сытный. Радуется жена: ей тоже будут приносы; радуются дети и племянники: после батюшки и матушки, дядюшки и тетушки земский староста на праздниках зайдет и к ним с поклоном; радуется вся дворня – ключники, подклетные: будут сыты; прыгают малые ребята: и их не забудут; пуще прежнего от радости несет вздорные речи юродивый (блаженный), живущий во дворе: ему также будут подачи. Все поднимается, едет на верную добычу».

Привычки русской бюрократии поражали приезжих иностранцев, которые с трудом усваивали правила местной жизни.

Бравый шотландский вояка Патрик Гордон, нанявшись на московскую военную службу, страшно удивился, когда ему не выплатили положенных по договору денег. Бедняга не знал, что по неписаному правилу он должен «поклониться» чем-нибудь исполнителям, иначе ничего не получит. Гордон негодовал, скандалил, ходил жаловаться начальствующему боярину. «…Когда и после повторного ходатайства и приказа мы не добились удовлетворения, я в третий раз отправился к боярину и весьма откровенно заявил, что не знаю, кто же обладает высшей властью, он или дьяк, ибо тот не повинуется стольким приказаниям. При этом разгневанный боярин велел остановить свою карету (он собирался выезжать из города в свое поместье), вызвал дьяка, схватил его за бороду и встряхнул раза три-четыре со словами, что, если я пожалуюсь снова, он велит бить его кнутом». Но дьяку таскание за бороду было нипочем, шотландец все равно ничего не получил. Наконец нашлись добрые люди, объяснили дураку что к чему, и Гордон принял правильное решение. «Я угостил всех стряпчих Иноземского приказа за праздничным столом и преподнес каждому, согласно их чинам, подарок соболями – одним по паре, другим по одному. Этим я снискал большую их доброжелательность; впоследствии они весьма меня уважали и всегда были готовы дать ход любому из моих дел в приказе». Так Патрик Гордон обрусел и научился жить по-московски.

Еще смешнее злоключения француза Фуа де Невилля, ездившего в Москву с поручением от польского короля. Выполнив задание, Невилль обнаружил, что не может уехать – на возвращение требовалась специальная бумага. Дипломат долго не мог понять, в чем дело. Потом узнал, что принято давать дьяку, выдающему разрешение, сто золотых. Дипломат пишет: «Я говорил с ним очень гордо и смело (нужно гордо говорить с московитами, если хочешь встретить хорошее обращение), подчеркивая все время, что права человека ущемлены в моем лице и что я вижу, что польский король был плохо осведомлен, когда уверял меня, давая мне это поручение, что московиты уже более не варвары, что мне настолько досадно находиться среди них, что я хотел бы, чтобы он позволил мне выкупить свою свободу за деньги». Упоминание о загадочных «правах человека» так сильно напугало дьяка, что он денег не взял, но и потребной бумаги не дал. Француз еле выбрался из Москвы – лишь после того, как дошел с этой пустой формальностью до самого верха.

Таким образом, по части коррумпированности русский семнадцатый век мало чем отличался от шестнадцатого.И двадцать первого.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments